imhotype (imhotype) wrote,
imhotype
imhotype

Categories:

А. Деко «ТАЙНА СМЕРТИ НАПОЛЕОНА»

В апреле 1818 года бывший император французов, король Италии, глава Швейцарской и Рейнской конфедераций, чья власть простиралась от Мадрида до Амстердама и от Неаполя до Гамбурга, превратился в простого смертного, обрюзгшего узника виллы Лонгвуд, что на острове Святой Елены, куда его доставили под конвоем по повелению английского правительства. Вот уже семь месяцев, как он страдает нестерпимой болью в желудке и частой рвотой — симптомы, позволившие его личному врачу, ирландцу О’Мире, поставить однозначный диагноз: хроническая болезнь печени.
Хадсон Лоу (сэр Лоу Хадсон (1769—1844) — английский генерал, в августе 1815 года был назначен губернатором острова Святой Елены), на чьи плечи легло тяжкое бремя ответственности за участь именитого узника, не в силах избавиться от гнетущей мысли: а что, если тот все же сбежит? Ведь однажды он уже бежал — с Эльбы? К каким только ухищрениям не прибегает Лоу, стараясь узнать обо всем, что говорит и делает пленник Лонгвуда. Когда Наполеон согласился, чтобы его лечил О’Мира, Хадсон Лоу живо смекнул: вот он, соглядатай, лучшего и не сыскать!

Однако на все предложения Лоу О`Мира ответил отказом, лав понять губернатору, что его намерения не достойны звания английского офицера. От подобных слов Лоу пришел в ярость и тут же потребовал, чтобы ретивый ирландец подал в отставку. С этой печальной вестью О’Мира явился к Наполеону. После короткого раздумья Наполеон сказал: «Стало быть, смерть уже не за горами..."[...]
И вот Наполеон остался без врача. [...] Как только во Франции узнали, что английское правительство дозволило послать к Наполеону священника и лекаря, многие представители духовенства, притом из числа наиболее достойных, памятуя о заслугах императора в деле восстановления Французской католической церкви, выразили горячее желание отправиться на Святую Елену. Так же поступили и врачи — свои услуги тотчас предложил бывший первый лекарь императора Фуро де Борегар. Но Феш и Летиция отвергли его желание чуть ли не с пренебрежением! Не мудрствуя лукаво, духовником к императору они определили престарелого корсиканского аббата Буонаниту. [...]Впрочем, в помощь Буонавите назначили некоего аббата Виньяли, над невежеством которого потешалась даже паства, величавшая его не иначе, как «горе-пастырем»… Таким же образом был подобран и лекарь. Королева Екатерина, супруга Иеронима (Иероним, или Жером (1784—1860) — младший брат Наполеона; в 1807 году женился на принцессе Екатерине Вюртембергской и стал королем Вестфалии), писала Летиции, что самая подходящая кандидатура — Фуро де Борегар: «Он, как ни один другой врач, изучил состояние здоровья императора, и мы предпочли бы остановить выбор именно на нем». Однако ответа на свое письмо королева так и не получила. А Фет остановил свой выбор на некоем Антоммарки, сказав при этом следующее: «Мы вполне можем рассчитывать на его усердие и безоговорочную преданность».
«Если кто и не был создан для славы, — писал историк Г. Ленотр, — так это Антоммарки, обыкновенный коновал, который в 1818 году занимался тем, что вскрывал трупы в морге во Флоренции». В ту пору Антоммарки было двадцать девять лет. Родился он на Корсике. В марте 1808 года получил диплом Пизанского университета, потом стал доктором медицины, хотя многие это отрицают. Впрочем, как оказалось на самом деле, этот диплом был липовый, потому что за него Антоммарки заплатил 304 ливра 2 су…
Выбор Феша вызвал всеобщее негодование. «То был человек, — писал об Антоммарки в следственном деле эксперт, назначенный королем Людовиком, — напрочь лишенный элементарных познаний в медицине». [...]Hо Фешу на их предупреждения было наплевать — в итоге на Святую Елену отправились Антоммарки, а также аббаты Буонавита и Виньяли.
Что же, в конце концов, побудило кардинала и Петицию принять подобное — бесспорно ошибочное — решение, чреватое непоправимым ущербом душевному и физическому здоровью императора? Это — величайшая из тайн, ибо имеет отношение к такой выдающейся личности, как Бонапарт. Под покровом этой тайны разыгралась ужасная трагедия, о подробностях которой долгое время ничего не было известно. И лишь документы, хранившиеся в отделе рукописей Парижской национальной библиотеки под шифром «Fr. nouv. acq. 6.643» и обнаруженные неутомимым исследователем Фредериком Массоном, помогли пролить слабый свет на эту историю, которая вообще может показаться невероятной, если пренебречь подлинными документами, где среди прочего имеется следующее бесспорное подтверждение: государыня матушка и Феш считали, что Наполеона на Святой Елене уже не было.[...] они оказались во власти какой-то ясновидящей австриячки — вполне вероятно, шпионки, — и та начинает безжалостно играть на материнских чувствах. Петиции, усыпляя ее призрачными надеждами. К сожалению, более об этой ясновидящей историкам ничего определенного не известно.
[...]Наполеон, как узник Святой Елены, был обязан предоставлять всю свою корреспонденцию в распечатанном виде на просмотр главному цензору — Хадсону Лоу, что возмущало его, а посему он вообще отказался писать письма… [...]
На Святую Елену Антоммарки, Буонавита и Виньяли прибыли 18 сентября 1818 года. Однако, прежде чем представиться императору, Антоммарки отправляется отобедать к Хадсону Лоу. За столом губернатор, несмотря на своенравный характер горе-хирурга, настраивает его так, как надо. И Антоммарки является в Лонгвуд, твердо убежденный, что недуг императора — всего лишь так называемая «политическая болезнь», — то есть мнимый. Климат на Святой Елене, затерянном посреди океана скалистом островке, был главной причиной частых заболеваний гнойным хроническим гепатитом. Но Лоу, считавший болезнь Наполеона «мнимой», решительно отказывался связывать ее со здешним климатом. Антоммарки же, в конце концов, согласился с мнением губернатора.
А император меж тем страдал отсутствием аппетита, кроме того, у него сильно распухли ноги. «Вам надобно больше двигаться, займитесь лучше садоводством, покопайтесь в земле», — грубо отвечал на его жалобы хирург. Но ведь Наполеон жаловался на нестерпимые боли в правом боку? «Обычное следствие запора», — констатировал Антоммарки. Впрочем, в нужное время его никогда не было рядом — к своему августейшему пациенту он наведывался лишь по утрам, и то не больше чем на пять минут. Что же касается рвотных и слабительных средств, вытяжных пластырей и клизм — все это он прописывал ему крайне нерегулярно. Наполеон страдал неимоверно: из-за частой рвоты, у него открылась язва желудка…[...]
Ни водном письме Летиции с конца 1818 по 1821 год мы не найдем ни слова сострадания к императору… Хуже того, покуда император мучился и страдал, матушка его чувствовала себя безмерно счастливой и молодела прямо на глазах. 8 июля 1820 года Феш писал Жозефу (Жозеф Бонапарт (1768—1844) — старший брат Наполеона; с 1806 по 1808 год был королем Неаполя, а с 1808 по 1813 гол — королем Испании.): «Ваша матушка нынче чувствует себя лучше, нежели в предыдущие пятнадцать лет, она все полнеет и молодеет…» Как справедливо заметил Фредерик Массой, умиротворенная бездеятельность матери, ее слепая доверчивость привели к страшным последствиям: по ее милости жизнь императора в ссылке превратилась в сущую муку.
Вскоре вести со Святой Елены для государыни матушки привез старик Буонавита. [...] Но было слишком поздно: уже два месяца и десять дней как Наполеона не стало.

Яд

[...]в конце 1961 года я прочел вышедшую тогда книгу, которая называлась «Был ли отравлен Наполеон?». Написал ее шведский дантист, доктор Форшуфвуд, долгое время пытавшийся доказать, что Наполеона отравили мышьяком.
[...] 15 апреля 1821 года Наполеон, диктовавший свое последнее завещание, произнес поразительные слова: «Я умираю до срока — от руки убийцы, нанятого английской олигархией, но английский народ непременно отомстит за меня».
К сожалению, история забыла это скорбное признание. На вскрытии тела императора присутствовали пять английских врачей и один корсиканский, все они единодушно констатировали естественную смерть. Думаю, здесь было бы весьма кстати привести протокол вскрытия, подписанный доктором Антоммарки. Вот он:
«Заключение доктора Антоммарки, проводившего вскрытие тела императора:
Я, нижеподписавшийся Франсуа Лнтоммарки, личный врач императора Наполеона, во исполнение предписаний, полученных мною от графов Бертрана и Монтолона, провел вскрытие тела императора Наполеона. После вскрытия грудной и брюшной полостей я наблюдал следующее:
Внешняя выпуклая поверхность левого легкого во многих местах сращена с реберной плеврой.
Наличие трех унций лимфатической жидкости в мешке левой реберной плевры.
Наличие восьми унций той же лимфатической жидкости в мешке правой реберной плевры.
Легкие чистые.
Сердце здоровое, обтянутое оболочкой сердечной сумки; имеется тонкое наслоение жира. _
Желудок, кишечник, печень, селезенка и большой сальник на своих местах.
Верхняя выпуклая поверхность левой доли печени сращена в соответствующем месте с вогнутой поверхностью диафрагмы.
Нижняя вогнутая поверхность упомянутой доли плотно сращена с передней поверхностью желудка в месте малого изгиба, а также с малым сальником…
Аккуратно отделив с помощью пальцев и скальпеля эти сращения, я обнаружил отверстие диаметром около трех линий (мера длины, равная 1/10 дюйма*) на передней поверхности желудка справа, в том месте, где он сращен с вогнутой поверхностью левой доли печени.
Вскрыв желудок позади большого изгиба, я заметил, что он частично заполнен темной жидкостью с резким, неприятным запахом.
Откачав эту жидкость, я обнаружил злокачественную язву довольно крупных размеров, расположенную главным образом в верхней части внутренней поверхности желудка и захватывающую его преддверие и привратник.
На краю язвы, ближе к привратнику, я обнаружил отверстие, упомянутое в п. 9, которое было образовано в результате язвенной коррозии стенок желудка.
Пораженные язвенной коррозией стенки желудка сильно вздуты и уплотнены.
Между язвой и привратником желудка я обнаружил плотную опухоль округлой формы диаметром в несколько линий, расположенную с правой стороны желудка.
Печень была увеличенная и набухшая.
Кишечник в хорошем состоянии, но заполнен воздухом.
Подпись: Франсуа Антоммарки».
[...]
Итак, мы познакомились с вполне конкретными документам и, свидетельствующими, что смерть Наполеона была самой что ни на есть естественной — от язвы желудка, осложненной, вероятнее всего, раковой опухолью. Выходит, убить Наполеона можно было и без яда — рано или поздно это сделала бы болезнь. Тем не менее шведский дантист Форшуфвуд убежденно заявляет: «Наполеон был отравлен!» На чем же он основывал свои доказательства. А вот на чем.
Главным камнем преткновения в «обосновании «версии об отравлении» были протоколы вскрытия тела императора. Доктора Форшуфвуда сие затруднение нисколько не смутило: он однозначно заявил, что эти протоколы грешат отсутствием объективности. Ему удалось выявить немало расхождений в заключениях английских и корсиканского врачей: в отличие от Антоммарки, который отмечал наличие у Наполеона ярко выраженной злокачественной язвы желудка, англичане констатировали, что желудок Наполеона был поражен не раковой опухолью, а только начальными злокачественными образованиями.
Итак, доктор Форшуфвуд категорически отрицал, что у императора был рак: «У Наполеона отсутствовал основной признак рака — кахексия, то есть общее истощение организма, наблюдаемое практически у всех больных, умерших от раковых заболеваний. С точки зрения медицины, нелепо считать, что Наполеон в течение шести лет страдал раком и умер, не потеряв ни грамма в весе. Зато тучность Наполеона наилучшим образом подтверждает гипотезу о хронической мышьяковой интоксикации, хотя в течение многих недель он почти не принимал пищу, вследствие чего его организм был истощен до крайности». Шведский врач отмечает, что чрезмерное ожирение при общем истощении организма и есть наиболее «типичный и любопытный» признак медленного отравления мышьяком: «В подобных случаях, невзирая на крайнюю ослабленность организма. жертва отравления зачастую не только не теряет в весе, а, напротив, даже прибавляет». Такое действие мышьяка было издревле известно перекупщикам лошадей: прежде чем сбагрить «дряхлую, тошую кобылу», они скармливали ей мышьяк, и кобылу в скором времени разносило прямо как на дрожжах.
Отсутствие волосяного покрова на теле императора» отмеченное Хэмери, тоже привлекло внимание доктора Форшуфвуда: «Полная потеря волосяного покрова и частичное выпадение волос на голове также являются характерными признаками отравления мышьяком».
В заключение шведский врач делает следующие выводы: «Из протокола вскрытия явствует, что Наполеон умер не от рака. Прежде всего потому», что в организме у него не было выявлено ярко выраженной раковой опухоли; во-вторых, потому, что у императора был обнаружен толстый слой подкожного жира, особенно в области живота, что. в общем-то, нехарактерно для больного, пораженного раком. Наполеон не мог умереть и от гепатита. Хотя печень у него была значительно увеличена, никаких патологических признаков в ее тканях врачи не обнаружили…
Наполеон не мог умереть и от язвы желудка. Ярко выраженной язвы у него не было — вся слизистая оболочка его желудка превратилась в сплошную ульцерозную массу. Однако, как впоследствии выяснилось, император страдал обильными желудочными кровотечениями. При вскрытии обнаружилось, что его желудок был заполнен жижей, напоминавшей кофейную гушу. Но причиной таких кровотечений не могла быть ни раковая опухоль, ни обыкновенная язва желудка».

От чего же тогда умер Наполеон?

[...]если судить по изменениям в его организме, воздействие мышьяка не было настолько сильным, чтобы повлечь скорую смерть». То-то и поразительно! Не менее удивительным кажется и другое наблюдение шведского врача. Желудочное кровотечение, отмечает он, было вызвано «язвенным процессом, поразившим стенки желудка, что является характерным признаком отравления ртутью. Стало быть, главная причина, повлекшая мгновенную смерть Наполеона, — отравление ртутью».
Попробуем теперь восстановить ход рассуждений доктора Форшуфвуда с самого начала. Первое, в чем он позволил себе усомниться, — это точность диагноза: смерть от рака, хотя перед кончиной больной постоянно прибавлял в весе. Не меньше поразило его и отсутствие волос на теле — типичное последствие отравления мышьяком. Жертвы мышьякового отравления обычно жиреют — процесс ожирения наблюдался и у Наполеона. Значит, его отравили мышьяком. Если же допустить, что на Святой Елене рядом с императором находился отравитель, нетрудно догадаться, что в последнее мгновение он мог заменить яд. Мышьяк не мог быть причиной образования язвенного процесса в желудке Наполеона, как это установили врачи. В отличие от ртути — тем более если император получил ее в большой дозе. Таким образом, Наполеону, очевидно, сначала вводили мышьяк, а затем дали сильную дозу ртути, от которой он и умер. Однако прежде чем сделать какой-то однозначный вывод, я сразу же хочу предупредить читателя: чтобы понять ход рассуждений доктора Форшуфвуда, нужно обладать большим воображением и сообразительностью.
С какого времени таинственный отравитель начал вводить Наполеону мышьяк? Доктор Форшуфвуд тщательно изучил так называемую «историю болезни»* императора и восстановил ее с самого начала.
1 октября 1805 года, когда Наполеон накануне битвы под Аустерлицем собирался предстать перед Великой армией, у него вдруг ни с того ни с сего случился страшный приступ, свидстелями которого были Жозефина и Талейран: жестокие боли, спазмы, тошнота, обильное слюновыделение и слезотечение. Он тут же рухнул наземь. С чего это вдруг? Тогда подумали, что это эпилептический припадок. «Интересно, — спрашивает в своей книге доктор Форшуфвуд. — отчего у Наполеона уже в то время появились такие характерные признаки отравления мышьяком? Ответ может быть только один: яд ему начали давать давно!». В 1809 году Наполеон страдал болями в желудке, повышенной нервозностью и обильным слюноотделением. «Все это говорит о том, — пишет Форшуфвуд, — что и здесь не обошлось без мышьяка».
В сентябре 1812 года Наполеон был в России. В это время он мучился сухим кашлем, у него отмечался учащенный, нерегулярный пульс, а также сильная отечность ног и ступней; 7 сентября, накануне Бородинского сражения, он жаловался на «ужасные» головные боли; 8-го числа он вдруг осип, так, что даже не слышал приказы, которые сам отдавал. В этой связи доктор Форшуфвуд делает вот какое заключение: «В сентябре 1812 года у Наполеона также наблюдались типичные признаки отравления мышьяком — стойкий сухой кашель, одышка, отечность ног, боли при мочеиспускании, лихорадочный, неровный пульс, сильные головные боли и острый ларингит».
После победы под Дрезденом, в августе 1813 года, у Наполеона начались нестерпимые боли в желудке, и «генералы из его окружения подумали, что он отравился». На Эльбе камердинер Маршан заметил, что бедра у императора покрылись какими-то язвами и он их то и дело расчесывал. Наполеон объяснил, что это последствия чесотки, которую он подхватил во время осады Тулона. На что доктор Форшуфвуд замечает: «Скорее всего, образование экзематозных язв на бедрах императора — тоже следствие отравления мышьяком».
Во время «Ста дней» (Речь идет о периоде второго правления Наполеона после бегства с острова Эльба — 20 марта — 22 июня 1815 года.) Наполеона одолевали непрестанные приступы изжоги. В Ватерлоо, в ночь перед битвой, император спал глубоким сном. Тем не менее во время битвы он, как ни странно, то и дело погружался в дремоту. У него вдруг появились боли в мочевом пузыре, что затрудняло процесс мочеиспускания. Он даже не мог сидеть в седле. По этому поводу доктор Форшуфвуд замечает: «Приняв во внимание весь комплекс симптомов — сонливость, боли в мочевом пузыре, не позволившие императору ездить верхом, и так далее, — можно заключить, что в данном случае речь также идет о типичной картине отравления мышьяком».
Но вернемся на Святую Елену. 1 мая 1816 года Наполеон заболел, и болезнь его продлилась целую неделю — до 8 мая. Лас-Каз сообщает, что «у Наполеона отказались служить ноги» и что император «сделался молчаливым, хмурым и печальным». В один из этих дней у него сильно разболелась голова, его стало знобить, и он велел разжечь камни, при этом «говорил он очень медленно». На что доктор Форшуфвуд отвечает: «Эти симптомы — слабость в ногах, головные боли, повышенная чувствительность к свету, озноб, изменение выражения лица и расстройство речи — являются синдромами первой стадии хронического отравления мышьяком».
В последующие недели император страдал бессонницей, которая чередовалась с короткими мгновениями дремоты. «Чередование бессонницы с сонливостью — типичное явление при хроническом отравления мышьяком, — отмечает доктор Форшуфвуд и добавляет: — Зубная боль, воспаление десен и слизистой оболочки рта также представляют собой характерные признаки синдрома мышьяковой интоксикации».
В ночь на 14 декабря 1816 года состояние императора серьезно осложнилось. О своих мучениях, действительно невыносимых, он сообщает доктору О’Мире: «Доктор, нынче ночью у меня был сильный нервный приступ и я лишился покоя. Меня всего так и трясло, и на какое-то время я даже потерял сознание. Мне сначала показалось, а потом я решил, что приступ вот-вот повторится, только с еще более угрожающей силой, и я не доживу до утра. Я думал, у меня начнется эпилептический припадок: голова стала тяжелой и закружилась, как будто к ней вдруг прилила вся кровь, и мне тут же захотелось встать на ноги. Голова так горела, что я даже попросил тех, кто был рядом, вылить на меня ушат холодной воды. Сначала они ничего не поняли, а когда наконец принесли воды, мне показалось, что она теплая и отдает серой, хотя на самом деле она была холодная».
18 и 28 декабря приступ повторился. Из чего доктор Форшуфвуд заключил, что 14, 18 и 28 декабря 1816 года императору дали «большие дозы яда». Император проболел почти весь год — с сентября 1817 по сентябрь 1818 года. В конце июля 1818 года у него наблюдалась «первая сильная рвота!» Как пишет Маршан, «на Святой Елене это случилось впервые». В последние дни 1818 года болезнь возобновилась с новой силой. В ночь на 17 января 1819 года он часто терял сознание. Состояние императора стало вызывать серьезные опасения. Вот что писал о нем доктор Стоко, наведавшийся к Наполеону по распоряжению Хадсона Лоу: «Я застал больного в крайне ослабленном состоянии. Он жаловался на боли в правом боку, в области печени и прострелы в плече. Около полуночи он по-чувствовал сильный приступ головной боли, длившийся с четверть часа, потом у него началось головокружение и он потерял сознание. Теплая ванна, однако, принесла ему ощутимое облегчение, вызвав обильное выделение пота».
Как полагает доктор Форшуфвуд, это произошло оттого, что на сей раз императору ввели уже «более сильную дозу яда». Антоммарки впервые посетил Наполеона 23 сентября 1819 года. Он отметил, что «у императора ослаб слух, лицо приобрело землистый оттенок, взгляд потускнел, соединительная оболочка глаз имела желтовато-красный цвет, тело стало чрезмерно жирным, а кожа сделалась очень бледной». У императора появилась боль в левой доле печени, связанной с надчревной областью. В этой области наблюдалось «сильное уплотнение, а при нажатии ощущалась резкая боль». Антоммарки отметил и частую тошноту и рвоту: «Больного рвет то какой-то горькой жижей, то желчью, а ноги у него, — добавляет он, — подгибаются, особенно правая». Доктор Форшуфвуд опять-таки считает, что 23 и 24 сентября 1819 года император получил «сильные дозы мышьяка».
В период с 17 сентября 1820 года по 19 января 1821 года Наполеон стал ощущать боли в желудке. А 17 марта 1821 года он совсем слег. Его постоянно знобило, и согреться никак не удавалось. Когда Маршан с другими слугами принесли горячие полотенца, он сказал Маршану: «Ты вернул меня к жизни. Думаю, скоро опять будет приступ: мне или полегчает, или я умру». Потом его дыхание участилось. И ему стало легче. Доктор Форшуфвуд и на сей раз утверждает: «Императору опять ввели большую дозу мышьяка». На другой день — новый приступ, тот же озноб: «еще одна доза яда». Это же повторилось и 19 марта — «третья доза мышьяка». 22 марта за полчаса до полудня доктор Антоммарки заставил Наполеона выпить лимонад, куда было подмешано рвотное средство. Корсиканский врач уверял, что доза этого средства была не больше крупицы. Однако, по мнению Форшуфвуда, «эта доза, совершенно очевидно, была много больше, что бы там ни заявлял в свое оправдание врач». В самом деле, через пятнадцать минут после принятия снадобья у императора начался сильнейший приступ, он сопровождался рвотой и нестерпимыми болями в желудке. В последующие ночи Наполеон испытывал нервное перевозбуждение, а по утрам задыхался — «все эти ночи Наполеону вводили новые дозы мышьяка». 13 апреля император принялся составлять завещание, что заняло у него несколько дней. За это время его состояние заметно улучшилось. Не странен ли этот факт? О, как, верно, уже догадался читатель, доктор Форшуфвуд знал ответ и на этот вопрос. Он считал, что по завещанию отравителю должна была причитаться некая доля состояния императора, и вот он решил немного подождать, прежде чем нанести последний, смертельный удар.
23 апреля Наполеон продиктовал последнюю приписку к завещанию [...] У него опять начался озноб, и он снова никак не мог со греться. Утром 1 мая, после сильной икоты, вконец его измотавшей, у Наполеона возобновилась горячка. К нему хотели по* звать Антоммарки. Он удивленно спросил: «Кто такой Антоммарки?»
Его вдруг удивило и присутствие гофмаршала Бертрана: «Что вам надо? Что вы здесь делаете так рано?»
2 мая Наполеон отказался принимать пищу. [...]
Впрочем, так же считает и доктор Форшуфвуд. В своей книге он высказывается на этот счет довольно определенно: «После полудня состоялся знаменитый совет Антоммарки с тремя английскими военными врачами, после чего больному против его воли и без всякого предупреждения ввели изрядную дозу хлористой ртути. У Наполеона тут же открылось сильное желудочное кровотечение, так как вся слизистая оболочка стенок желудка была сожжена. Эта доза хлористой ртути и убила Наполеона. В наши дни в этом трудно усомниться».
Наверное, рассуждения доктора Форшуфвуда окончательно сбили читателя столку. Сначала — мышьяк. Потом — ртуть. А теперь вот — хлористая ртуть. Так от чего все-таки умер Наполеон? Как распутать этот таинственный клубок?
Легко догадаться, что, пытаясь выстроить цепочку своих доводов, доктор Форшуфвуд старался соединить то, что, на первый взгляд, кажется несоединимым. Так, он объясняет, что хлористая ртуть не опасна, однако, попав в желудок, при определенных условиях она превращается в ядовитую ртутную соль. «Хорошо известно, что ртутную соль нельзя давать одновременно с поваренной солью, кисло- и основосодержашими веществами, особенно с миндальным молоком». Примечательно то, что оршад, в состав которого входит миндальное молоко, действительно принадлежит к числу продуктов, совершенно несовместимых с хлористой ртутью.

Что же такое оршад?

Это вода или сироп, состоящие из миндального молока, сахара и сока апельсинового цвета. «Если миндальное молоко приготовлено из сладкого миндаля, опасности оно не представляет, а если из горького, то под воздействием этого молока в обшем-то безвредная хлористая ртуть превращается в цианистую, сильнейший яд. Из записей Антоммарки и Бертрана мы узнаем, что в конце апреля 1821 года в Лонгвуде стали вдруг использовать горький миндаль». Если говорить в общем, то отравление императора происходило в три этапа: во время первого, весьма продолжительного, отравитель регулярно вводит Наполеону более или менее значительные дозы мышьяка, от которых постепенно разрушается его плоть, а и желудке начинается язвенный процесс. Второй этап: отравитель уже готовится к непосредственному убийству и пичкает императора сиропом оршада. Третий этап: Наполеон, закончив составлять завещание, уже не представляет никакого интереса. Отравитель вводит императору изрядную дозу хлористой ртути, и та, смешавшись с оршадом, превращается в ядовитую ртутную соль. Итог — император отравлен.
Вот к каким выводам — на мой взгляд, совершенно беспристрастным — пришел доктор Форшуфруд. Он был твердо убежден, что именно так все и было, и теперь ему осталось только «вычислить» убийцу. Кто настоял на том, чтобы ввести императору хлористую ртуть? Вне всякого сомнения — англичане. Они уговорили Антоммарки, и тот в конце концов с ними согласился. Стало быть, в смерти Наполеона повинны англичане?
Однако доктор Форшуфвуд так не считает. По его мнению, английские врачи, прописав императору хлористую ртуть, не подозревали, что он пил оршад. Значит, непосредственным убийцей был тот, кто, все рассчитав, сделал так, чтобы в течение нескольких дней перед приемом сильного снадобья Наполеону обязательно давали оршад. Утром 6 апреля Маршан, войдя в покои императора, заметил стакан с оршадом на его ночном столике. Кто же его туда поставил?
Доктор Форшуфвуд не колеблясь отвечает: граф де Монтолон! […] У подавляющего большинства историков личность Монтолона никогда не вызывала симпатий. Все они в один голос утверждали, что он последовал за Наполеоном на Святую Елену лишь потому, что вконец «прогорел» во Франции — наделал немало долгов и скомпрометировал свое имя тем, что был замешан в каких-то грязных махинациях. А путешествие на Святую Елену сулило ему покой и отдых от суетной жизни, равно как и возможность урвать солидный куш императорского завещания, составлявшего ни больше ни меньше, как 3 миллиарда старых франков. Однако расчетливый Монтолон сделал ставку не только на Наполеона, но и на Бурбонов. Правительство Людовика XVIII все еше трепетало при одной лишь мысли о «жирном узнике» Святой Елены. Покуда «корсиканский людоед» жив, монархии всегда будет угрожать опасность. Монтолон предложил свои услуги Бурбонам и начал вести двойную игру: ему удалось заручиться доверием Наполеона и войти в состав его окружения, пусть и не самого близкого, в то же время он снискал признание и у французского правительства.
[…]Из многослойной версии шведского врача серьезного внимания заслуживают только два обстоятельства: ожирение тела Наполеона перед смертью, чего у больного раком быть просто не могло, и тог факт, что труп императора, как выяснилось после эксгумации в 1840 голу. практически не пострадал от разложения. Свидетели, вскрыв гроб, вместо тронутых тленом останков обнаружили тело человека, который, казалось, спал мирным сном. Потрясенные, они пали перед ним ниц. А ведь с тех пор как император почил вечным сном, минуло девятнадцать лет. Как известно, трупы людей, отравленных мышьяком, сохраняются в целости очень долго.
Итак, имеем ли мы право, основываясь только на двух упомянутых обстоятельствах — к которым, если угодно, можно присовокупить отсутствие волосяного покрова, — строить целую теорию, подвергая сомнению истинные причины смерти императора и обвиняя в злодеянии человека, который добровольно разделял долгие годы его заключения?
Будучи уверенным в правильности своих выводов, доктор Форшуфвуд тем не менее решил подкрепить их бесспорными доказательствами. Что обычно делают эксперты, когда возникают подозрения, что смерть человека вызвана ядом? Они эксгумируют тело и исследуют то, что от него осталось. Доктору Форшуфвуду, разумеется, очень бы хотелось получить разрешение на вскрытие порфирного склепа в Доме Инвалидов, где и ныне покоится прах Наполеона.
Однако об этом можно было только мечтать. Но шведский врач знал, что после смерти Наполеона кто-то из приближенных срезал несколько прядей волос с его головы и что теперь эти пряди хранятся в частных коллекциях у разных людей. И вот тут-то начинается история, наделавшая впоследствии немало шуму. 24 июля 1960 года известнейший историк наполеоновских времен майор Анри Лашук, с чьей помощью увидели свет «Мемуары» Маршана, составил следующую справку: «Настоящим удостоверяю, что волосы императора Наполеона 1, переданные мною господину доктору Стену Форшуфвуду, были взяты из пакета, некогда принадлежавшего Луи Маршану, камердинеру императора, который находился с ним на Святой Елене и «Мемуары» которого я опубликовал.
Подпись: Анри Лашук».

Эти волосы из коллекции Маршана были отправлены на исследование в Отдел судебно-медицинской экспертизы в Глазго, где доктор Гамильтон Смит подверг их анализу методом так называемой «активации». Он установил, что в каждом грамме волос из обследованной пряди содержится до 10,38 микрограмма мышьяка, и заключил, что «данный субъект регулярно получал относительно большие дозы мышьяка». Заключение Смита еще не доказывало, что Наполеон был отравлен, но на его основании доктор Форшуфвуд позволил себе сделать следующую обнадеживающую запись: «Полученные результаты ни в коей мере не противоречат гипотезе о том, что Наполеон умер от отравления сильными дозами мышьяка».
Но на этом дело не закончилось! Книга доктора Форшуфву-да случайно попалась на глаза швейцарскому текстильному промышленнику Клиффорду Фрэю; у него также хранилась заветная прядь императорских волос, которую другой камердинер Наполеона, швейцарец Новерраз, срезал на следующий день после его смерти. Фрэй разыскал доктора Гамильтона, и молодой тридцатилетний эксперт попросил Фрэя прислать ему хотя бы несколько волос из хранившейся у него пряди. Но Фрэй сам отправился в Глазго и выразил желание лично присутствовать при эксперименте с этой драгоценной реликвией.
Насей раз был применен самый современный в мире метод-Эксперимент финансировал Медицинский научно-исследовательский центр. Доктор Смит положил волосы, по десять волосинок длиной I сантиметр каждая, в капилляры с двуокисью кремния. После чего капилляры поместили в Харлоуский специальный ядерный реактор, где частицы мышьяка стали радиоактивными. Под воздействием высокой температуры волосы частично обгорели, став короче примерно на 10 процентов. Но этот опыт позволил доктору Смиту установить количественное содержание мышьяка в каждом миллиметре подвергнутых анализу волос. Результат опыта полностью подтвердил выводы доктора Форшуфвуда: человек, которому принадлежали эти волосы, получал сильные дозы мышьяка.
Затем такому же анализу подверглись и волосы Наполеона из коллекции Бэтси Балькомб, которые были срезаны с головы императора в 1816, 1817 и 1818 годах. И в каждом из них было установлено содержание мышьяка.

Так что же теперь?

А теперь нас ждет самое неожиданное открытие: несмотря на убедительные результаты опытов в Харлоу, версия доктора Форшуфвуда тем не менее может быть опровергнута, если допустить. что мышьяк попал на волосы Наполеона извне. В таком случае можно ли с полной уверенностью утверждать, что Наполеон был отравлен? Думаю, нет. Точно известно только одно: в волосах императора был обнаружен мышьяк. Каков же вывод? Или, скорее, как увязать это бесспорное доказательство, подтвержденное научным экспериментом, с исторической правдой? В этой связи доктор Поль Гарньер выдвинул довольно интересное предположение: мышьяк издревле использовался как эффективное средство, предотврашаюшее скорую порчу разных предметов. Быть может, владельцы драгоценных коллекций, зная о таком полезном свойстве мышьяка, просто взяли и посыпали им, для верности, волосы с головы императора?

Кто знает?
Если только… Если только врачи, пользовавшие Наполеона в разное время, не прописывали ему мышьяк как лекарство. Ведь в слабых дозах он представляет собой эффективное стимулирующее средство. Я уже приводил пример с ловкими перекупщиками лошадей, которые омолаживали свой «товар» с помощью мышьяка. К тому же в своей статье, вышедшей в журнале «Нэй-чер» уже после того, как были опубликованы результаты его опытов, доктор Гамильтон Смит так прямо пишет об этом: «В конце концов, вполне вероятно, что мышьяк был прописан Наполеону в качестве лечебного снадобья, а не умышленно — с целью его отравить». Что ж, быть может, это и есть самое достоверное заключение?
.

А. Деко Великие загадки истории М; Изд-во «Вече» 2000
Tags: ¿ИИРОТƆИ?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments