imhotype (imhotype) wrote,
imhotype
imhotype

Categories:

А.И. Фурсов Операция «Прогресс» часть II

НАЧАЛО
Разумеется, чисто эволюционное в истории живой природы не проходит. Во-первых, в эволюции Земли было пять великих вымираний – геобиокатастрофы позднего ордовика (440 млн. лет назад), девона (355 млн. лет назад), перми (248 млн. – самое широкомасштабное), позднего триаса (206 млн. – динозавры сменили текодонтов) и мела (65 млн. лет; самое известное, связанное с вымиранием динозавров). Если бы не катастрофы и вымирания (своеобразные революции), трудно сказать, как бы пошла эволюция.
Во-вторых, у современной науки, аналитической по своей сути, нет адекватных средств для адекватного понятийно-теоретического воспроизведения генезиса, возникновения того или иного феномена, той или иной системы. Современная наука до сих пор толком не объяснила возникновение Вселенной, жизни и человека. Да и с «возникновениями» на уровень ниже тоже проблемы, будь то кембрийский биологический взрыв, возникновение кроманьонца или генезис капитализма. Ни одна система не возникает на собственной системной основе, у неё – антисистемные основания и предпосылки, которые невозможно не только анализировать, но и разглядеть на данном системном языке. В этом плане весьма показателен провал самоуверенной попытки великого физика Э.Шредингера объяснить, что такое жизнь и как она возникла, на основе физики и химии и не прибегая к биологии. Получается, что прогресс осуществляется в рамках некой целостности – и это можно объяснить, а вот переход к другой целостности как прогресс объяснить уже сложнее. Однако в любом случае в развитии живой природы, в сравнении форм живого вполне можно зафиксировать определённые критерии прогресса и сравнения на их основе различных форм. Сложнее в этом плане обстоит дело с социальной природой, с человечеством, с земной цивилизацией, с обществом, с его различными формами («исторические системы», «формации», «цивилизации»).
А нельзя ли и сюда, в сферу социального, земной цивилизации, различных её исторических систем перенести те критерии и принципы, которые работают для живой природы, ведь они носят общесистемный характер? В самом общем плане это действительно можно сделать. По крайней мере, информационно-энергетический потенциал активно использовался в дискуссиях о земной и внеземных цивилизациях на бюраканских конференциях, в исследованиях, посвящённых проблеме CETI и т.д. Например, сравнивая уровень развития (прогрессивность) возможно существующих внеземных цивилизаций Н.С. Кардашев чётко разделил их на три типа по такому критерию как энергетический потенциал (ежесекундное потребление энергии порядка 10 в 20-й степени эрг, 4•10 в 33-й степени эрг и 4•10 в 44-й степени эрг). Аналогичные мысли высказывал С. Лем в «Сумме технологии» и «Фантастике и футурологии» и других. Именно энерго-информационный потенциал определяет возможности технического развития – вплоть до астроинженерной деятельности. Впрочем, в этих дискуссиях прозвучал и votum separatum – о возможности не технического, а биологического развития цивилизации, т.е. принципиально иной, нетехнической Игры Общества с Природой. И в таком случае как уровни развития, так и степени прогрессивности оценивать и сравнивать уже труднее и сложнее. Вот с этим мы и переходим к проблеме прогресса в оценке различных исторических систем (структур производства/присвоения, цивилизаций, формаций).
На первый взгляд несложно сравнивать на предмет прогрессивности земледельческие (аграрные) и доземледельческие (собиратели, высокоспециализированные охотники и рыболовы и кочевники-скотоводы в качестве особого случая), с одной стороны, и индустриальные и доиндустриальные (аграрные, кочевые и присваивающие общества), грубо говоря капиталистические и докапиталистические социумы, с другой. Здесь с определённым допущением можно сказать, что всё более или менее ясно. Впрочем, и здесь есть проблемы.

VIII

Первая заключается в том, что техническое развитие не является ни причиной, ни основой самой себя, так сказать causa sui. Напротив, она есть следствие развития совершенно определённого класса социальных систем, определённой цивилизации – западной, и это отличает последнюю как от другой европейской цивилизации – античной, так и от наиболее развитых азиатских. Уже ранняя стадия западной цивилизации – феодализм – демонстрировал такие темпы технического развития, которые не имели аналогов в тогдашнем мире – сельскохозяйственная революция VII-VIII вв. и первая промышленная революция XI-XIII вв. Ну а капитализм после промышленной революции просто создал техническую цивилизацию. Создал – но сам-то возник на доиндустриальной, аграрной основе и первые два столетия развивался как одно из доиндустриальных, аграрных обществ. Как заметил Д. Норт, если бы древний грек попал в Европу 1750 г., то за исключением огнестрельного оружия и кое-каких «мелочей», мир в целом показался бы ему знакомым. В 1850 г. перед ним предстал бы совершенно незнакомый и непонятный мир. И не только из-за фабрик и индустриализации производства, а из-за того, что индустриализация начала качественно менять быт, повседневную жизнь.
Далее. Раннекапиталистическая Европа, Европа Старого Порядка вовсе не была самым успешным обществом своей эпохи. Как заметил один известный специалист по экономической истории, если бы история остановилась в 1820 г., то единственное экономическое чудо, которое знал бы мир, было восточно-азиатским (точнее, китайским, поскольку Япония до её «открытия» Западом никаких чудес не демонстрировала), причём насчитывало оно как минимум три столетия. А если бы, добавлю я, история остановилась в 1750 г., то ещё одним экономическим чудом в памяти остался бы аль-Хинд – индо-океанский (по дуге от Восточной Африки до Зондских островов) макрорегион обмена и производства, в который португальцы, голландцы и (до битвы при Плесси в 1757 г.) англичане встраивались в качестве одного из игроков.
Техника – элемент системы, целого, следствие определённых цивилизационных черт, даже определённой социальной структуры (Х. Паркин вообще считает, что английская промышленная революция обусловлена специфическим характером английского землевладения XVIII в.); техника, потребность её возникновения и развития определяется этим целым, а не наоборот. Разумеется, роль, значение и степень автономии технической сферы на Западе возрастали со времён феодализма. Но только промышленная революция, возникновение индустриальной системы производительных сил и её инфраструктуры 150 лет назад сделали технику действительно автономной сферой, подсистемой общества. Логика и потребности западной цивилизации обусловили на определённой, причём довольно поздней стадии развития технический спурт, и потому сравнение исторических систем по техническому уровню имеет ограниченный характер: западная цивилизация – это не только техника, но и нечто другое. Именно это другое породило эту технику, с этим дотехническим другим и надо сравнивать неевропейские социумы.
Это – одна сторона дела. Другая заключается в том, что если в развитии западного социогенотипа, в его Игре с Природой развитие техники было необходимо, то в Игре других социогенотипов (цивилизаций) это было ненужно, бесполезно, будь то майя или инки, древние египтяне или вавилоняне, индийцы или китайцы. Они решали свои проблемы, воспроизводили свои социумы при минимальном искусственном (техническом) воздействии на природу. Или, скажем так: после железной революции (IX-VIII вв. до н.э.) азиатские и североафриканские общества (не говоря об иных неевропейских обществах) не пережили более никаких революций ни в производстве (технике), ни в социальном строе (в Европе – полисная революция, сеньориальная, коммунальная, великая капиталистическая 1517-1648 гг.).
При этом, однако, благодаря тому соотношению искусственных и естественных производительных сил, наиболее развитые азиатские общества (Индия, Китай) вплоть до конца XVIII в. выглядят более успешно, чем Античная и Западная «Европы» (демографический потенциал, валовый продукт, торговля, роль денег и торгового капитала, уровень ремесленного мастерства, размеры городских аггломераций).
В то же время доиндустриальная Европа, хотя и делала качественные рывки, неизвестные Востоку, вплоть до XVIII в. развивалась вполне циклически, правда цикл этот был не круговым, а линейно-возвратным (прогресс – регресс). Так, уровня сельскохозяйственного производства I-II вв. н.э. (эпоха Антонинов), Западная Европа достигла – после тысячелетнего провала – лишь в XI-XII вв. Затем опять провал XIV-XVI вв., и уровень II и XII вв. был достигнут лишь в начале XVIII в. Так что не всё так просто.
В ещё более сложной ситуации мы оказываемся, сравнивая наиболее развитые «докапиталистические» социумы между собой. Дело в том, что в «докапиталистических» обществах природные производительные силы играют решающую роль по отношению к искусственным, к технике, а живой труд – по отношению к овеществлённому. Социумы, цивилизации встроены в свою природную среду, образуя единый социоприродный комплекс. И сравнивать надо не технические элементы комплексов, а сами комплексы. Здесь вообще невозможна абсолютная оценка, поскольку техника, овеществлённый труд не являются здесь системообразующими, как при капитализме. Возможна лишь оценка относительная, фиксирующая соотношение природных и искусственных (овеществлённых) факторов труда. Последнее проявляется в соотношении коллективной и индивидуальной форм живого труда: чем больше роль искусственных факторов производства, тем большее значение имеют индивидуальные формы труда, тем свободнее индивид от коллектива в системе социальных производительных сил.
Однако даже придя к такому выводу – об изменении соотношения искусственных и естественных факторов производства в пользу первых и отражении этих изменений в соотношении индивида и коллектива, мы можем распространять его только на Европу, на цепочку «рабовладение – феодализм» (Античность – Средневековье). А вот использование этой схемы при сравнении европейских и азиатских (неевропейских) форм, с одной стороны, и внутри азиатских (неевропейских), с другой, крайне сомнительно. Как сравнивать между собой китайскую, индийскую и исламскую цивилизации по «шкале прогресса»? С точки зрения абсолютного вещественно-энергетического потенциала и возможностей количественного развития сравнения Китая и Индии с Античностью и феодализмом будет в пользу Востока; по линии соотношения природных и искусственных сил производства, выражающемся в степени свободы индивида от коллектива (индивидуализация и дифференциация), а следовательно, по потенциалу качественного развития, выхода за собственные рамки, усложнения (прогресса) сравнение будет в пользу Античности и особенно феодализма. В принципе конструкции последнего была заложена возможность перехода к капитализму как способ решения внутрисистемных противоречий.
Западная цивилизация решала свои проблемы, переходя от одного хрупкого равновесия с природой к другому (вот такая природа ей противостояла – и позволяла, и требовала), а потому из 2800 лет европейской истории 25-35% приходится на революционно-промежуточные эпохи, эпохи флуктуаций. Европейская история не была столь флуктуационной, как русская (практически полный антипод Востока) и выступает в качестве «золотой середины» между ними. Азиатские цивилизации решали свои проблемы на основе сохранения одного и того же равновесия. Столь разные стратегии вообще очень трудно сравнивать по навязанной миру европейцами шкале прогресса, эталоном которого был провозглашён европейский meum, превращённый в универсальный verum. С XIX в. этот verum был подкреплён капитализмом, индустриальной техникой и обеспеченными ими уровнями благосостояния, образования, науки. Бóльшая прогрессивность индустриальной капиталистической системы по сравнению со всем, что предшествовало ей в Европе и со всем современным ей вне Европы, кажется очевидной. Здесь и накопленное материальное богатство, и фантастическая техника (станки, автомобили, ракеты, ТВ, компьютеры), расцвет науки и техники, достижения медицины и многое многое другое. Разве это не так? Нет, отвечает И. Валлерстайн, отец-основатель школы мир-системного анализа .



«Это просто неправда, что капитализм как историческая система представлял собой прогресс по сравнению с различными предыдущими историческими системами, которые он уничтожил или трансформировал», – пишет он в своей работе «Исторический капитализм». «Даже когда я пишу это, – продолжает он, я чувствую дрожь, которая связана с осознанием богохульства. Я боюсь гнева богов, так как меня выковали в той же идеологической кузнице, что и всех моих товарищей, и я поклонялся тем же святыням, что и они».
Валлерстайн считает, что критерии прогресса носят односторонний характер. Так, мы никогда не задумывались над тем, сколько знаний потеряли в ходе интеллектуальной «зачистки», проведённой идеологами универсализма. Растущее беспокойство по поводу качества социальной жизни (аномия, отчуждение, рост психических заболеваний) – это тоже «достижение капитализма». Господство над силами природы? Да, на одном уровне. На другом – угроза глобальной экологической катастрофы. Условия жизни рабочего класса? Промышленного, в ядре, улучшались вплоть до начала 1980-х гг. Но промышленные рабочие – меньшинство мировой наёмной рабочей силы. Подавляющее большинство живёт в сельской местности и в городских трущобах полупериферии и периферии, и они живут хуже, чем их предки 500 лет назад; бóльшая часть мирового населения работает интенсивнее и подвергается большей эксплуатации. Все рассуждения о прогрессе эпохи капитализма на самом деле подтверждаются только на примере 15-25% мирового населения ядра и его анклавов на периферии, 75-85% исключены из этого прогресса, и это имманентная черта капиталистической системы как игры с нулевой суммой: прогресс меньшинства осуществляется за счёт большинства и в ущерб ему. Всё это не значит, что иные, чем капитализм системы были лучше (хороших систем не бывает). Дело в другом: универсальный (для всех) прогресс при капитализме является мифом. Прогресс капитализма – это прогресс для меньшинства (которое, правда, в зависимости от конкретного периода истории мировой экономики может составлять 15%, а может 25%) представляемый как материальный и духовный прогресс для всех или для большинства.
Все системы основаны на иерархии и привилегиях; свои иерархии и привилегии буржуазия ядра объявила лучшими и попыталась обосновать это научно и идеологически с помощью понятия прогресс. Наука, научная истинность играет в этом по сути идеологическом обосновании огромную, если не решающую роль, поскольку в соответствии с обеими положительными прогрессистскими идеологиями наука работает с объективными, т.е. вне поля социальных интересов, истинами. На самом деле это не так. Наука, в том числе наука об обществе, – есть функциональный элемент капсистемы и работает на укрепление системы и её системообразующего элемента. Наука (и научная культура) как способ и форма познавательной деятельности действительно направлены на рациональное познание объективной истины. Однако я согласен с теми, что социальная функция научной культуры в капсистеме заключается, помимо прочего, в рационализации и научном обосновании господства привилегированных групп, в социализации кадров, обеспечивающих процесс накопления капитала и его хозяев. Кому-то такой язык и такие формулировки покажутся марксистскими, левыми. Это не марксизм, а реальность. Не согласны? Попробуйте оспорить. А пока – в завершение – цитата из Валлерстайна.
Научная культура «представляла собой нечто большее, чем простая рационализация. Она была формой социализации различных элементов, выступавших в качестве кадров всех необходимых капитализму институциональных структур. В качестве общего и единого языка кадров, но не трудящихся, она стала также средством классового сплочения высшего слоя, ограничивая перспективы или степень бунтовщической деятельности со стороны кадров, которые могли бы поддаться этому соблазну. Более того, это был гибкий механизм воспроизводства указанных кадров. Научная культура поставила себя на службу концепции, известной сегодня как «меритократия», а раньше – как «la carrière ouverte aux talents». Эта культура создала структуру, внутри которой индивидуальная мобильность была возможной, но так, чтобы не представляла угрозу для иерархического распределения рабочей силы. Напротив, меритократия усилила иерархию. Наконец, меритократия как процесс (operation) и научная культура как идеология создали завесу, мешающую постижению реального функционирования исторического капитализма».
Миф об универсальном прогрессе, связанном с капитализмом, о прогрессивном, революционном переходе от феодализма к капитализму, о развитии производства как предпосылке этого перехода, о буржуазных революциях как его средстве суть именно такие завесы, будь то в марксистской или либеральной форме (в данном случае во многом схожи, поскольку, к сожалению, Маркс некритически заимствовал у либерализма идеи эволюционного развития и буржуазной революции, встроив в свою теорию идейно-теоретического «троянского коня»). Вот и посмотрим на этот миф, тем более, что многие его элементы используются сегодня для обоснования прогрессивности «прекрасного нового мира» глобализации.

X

Cначала – о марксовой (и марксистской) схеме прогрессивного перехода от феодализма к капитализму, от одной формации – к другой. Согласно Марксу переход от одной формации к другой происходил тогда, когда производственные отношения перерастали старые производительные силы и требовали для своего нормального функционирования адекватных им новых производственных отношений, новой социально-экономической формации. Революция и была средством установления этого соответствия. Если бы Маркс был прав, то уровень развития производительных сил раннего капитализма должен превосходить таковой позднего феодализма, а уровень развития производительных сил раннего феодализма – таковой позднего рабовладения. В исторической реальности дело обстоит не так, а наоборот. Раннефеодальное общество демонстрирует очевидный упадок по сравнению с позднеантичным в плане развития производительных сил, торговли. Уровень сельского хозяйства II в.н.э. был достигнут лишь спустя почти тысячу лет. То же – с поздним феодализмом и ранним капитализмом. Уровень сельского хозяйства XII-XIII вв., как показал Э. Леруа Ладюри был восстановлен лишь на рубеже XVII-XVIII вв.; производительность первых мануфактур была ниже, чем у цехового ремесла. Нет, не обострением системообразующего противоречия (у Маркса – между производительными силами и производственными отношениями) следует объяснять кризис и конец систем, а, напротив, выработанностью, затуханием такого противоречия.
Как правило, появляющиеся принципиально новые формы, будь то социальные, биологические, технические или научно-теоретические, сначала уступают, и порой весьма серьёзно, существующим. Первые автомобили уступали в скорости лошадям, первые мануфактуры – цехам, а предки людей – многим представителям животного мира. Однако в принципе конструкции автомобиля, в его идее (информационно-энергетическом гештальте) был заключён такой потенциал развития, которого не было у лошади. Это и есть потенциал прогрессивного развития системы. Однако вначале он существует лишь как принцип конструкции, а не как вещество или уже установившаяся система. В вещественном и системном плане новая форма – это регресс. Причём, как правило, вынужденный, не от хорошей жизни, реакция на кризис.
Как заметил ещё в 1970 г. А.Я. Гуревич (тут же подвергшись за это критике со стороны марксистов-догматиков), причины перехода к феодализму в Западной Европе лежат не в качественных сдвигах в производства, а в кризисе в социальном строе варваров, обусловленном столкновением с римским социальным строем. Феодализм стал одной из попыток, причём успешной, вырваться из социального ада. «Можно ли выйти из ада? Иногда да, но никогда в одиночку, никогда без того, чтобы принять жёсткую зависимость от другого человека. Необходимо присоединиться к той или иной общественной организации… или создать таковую – с её собственными законами [создать как по сути] контробщество». Это – Ф. Бродель о том, как в XV-XVIII вв. спасались из социального ада, из точки бифуркации кризиса позднего феодализма, из постфеодализма группы и индивиды. Действительно, в той ветви макроисторического развития – европейской, субъектной, где постоянно происходила смена одной системы другой (социосистемная трансгрессия), осуществлявшаяся в форме великой социальной революции, новое общество (или его прообраз, будь то предполис, раннехристианская община, братство по оружию или ранняя мануфактура), по такому показателю как развитие материальных производительных сил было регрессивным. Прогрессивным были рекомбинация элементов социальной организации и возникновение нового исторического субъекта, нового типа человека и его организации, создававшего новую систему. Именно так – от субъекта к системе, а не наоборот: непосредственной филиации одной системы из другой не бывает.
Таким образом любой системный сдвиг включает регресс (в большей степени) и прогресс (в меньшей степени). Прогресс и регресс суть различные аспекты трансгресса. Запомним этот термин, нейтрально фиксирующей факт системного сдвига, его, как сказал бы Гегель, «чистое бытие». Именно трансгресс обычно пытаются выдать за прогресс, доказать, что смена одной системы, от которой выигрывает определённое меньшинство, во-первых, исходно есть переход на более высокую ступень развития, а потому оправдана; во-вторых, от неё выигрывает большинство.
Классический случай подобной операции – интерпретация возникновения капитализма. На ней следует остановиться чуть подробнее. Я уже не говорю, что именно тут спрятаны, если не большинство, то многие секреты и тайны капитализма, в том числе и секрет его «кощеевой смерти». Итак, какую картинку эпохи XV-XVII вв. рисовали с середины XIX в. (каждый своими средствами и красками) марксисты и либералы?

XI

Жили-были злые сеньоры, ленивые монахи, угнетённые крестьяне и предприимчивые бюргеры – купцы и ремесленники. Жили они в мрачном средневековом обществе с натуральной экономикой, господством церкви, в почти полном невежестве. Но вот на их счастье какая-то продвинутая часть бюргеров (будущая буржуазия) поднялась на борьбу против существующего строя и католической церкви. Сначала она возродила античность, затем – раннее христианство и (иногда в союзе с монархией, а иногда и без него или даже в борьбе с монархией) одержала верх над феодалами в ходе буржуазных революций и создала капитализм – строй намного более прогрессивный, чем феодализм.
Здесь – почти всё неправда и фальсификация. Феодальное общество, разумеется, не было идеальным. Однако оно не было застойным, полным торжеством натурального сектора. Исследования последних 30-40 лет, посвящённые Средневековью, опровергают такую трактовку. Исследования последних 30-40 лет XV-XVIII вв. дают совсем иную картину эпохи, чем та, к которой приучили нас учебники. В наиболее сжатом виде эту картину в своих работах хорошо воспроизводит, например, И. Валлерстайн.
В начале XIV в. Западная Европа достигла экономического плато в своём развитии. «Чёрная смерть» ещё более усугубила ситуацию, усилив сделочную позицию крестьянина и горожанина по отношению к сеньору. Попытка сеньоров повернуть эту тенденцию вспять привела к антифеодальной революции 1380-1382 гг., которую марксисты и либералы, признающие лишь буржуазные и социалистические революции, раздробили на три различных восстания – Уота Тайлера, «белых колпаков» и «чомпи». В это же время стал очевиден кризис католической церкви.
В результате перед сеньорами замаячила мрачная перспектива такого социума, где им уготована роль членов многочисленного феодального (постфеодального) аграрного среднего класса, живущего в условиях нарастающей политической децентрализации. Иными словами – утрата привилегированного положения. И тут заработал классовый «зоосоциальный» инстинкт, объективно потребовавший демонтажа феодализма сверху раньше, чем его «демонтируют» – сметут – снизу.
Плавно и незаметно для самих участников социальные сражения за призы позднего феодализма (кабошьены, бургундцы и корона во Франции, Алая и Белая розы в Англии) превратились в борьбу за выход из феодализма. Уже в середине XV в. мы видим два конкурирующих варианта-потока, иногда, впрочем, ситуационно смешивающихся на какое-то время (классический случай – так называемая крестьянская война в Германии начала XVI в., менее очевидный – религиозные войны во Франции второй половины XVI в.), демонтажа феодализма – снизу и сверху. Главным агентом варианта «сверху» были «новые монархии» (типа Людовика XI во Франции и Генриха VII в Англии).
В конце XV в. открывают Америку, начинают формироваться мировой рынок и новое международное разделение труда. Происходит военная революция, которая вместе с «новомонархической» центральной властью и заокеанским богатством резко меняет сделочную позицию в пользу экс-сеньоров, многие из которых посредством торговцев теперь связаны и с мировым рынком и которые теперь могут усиливать эксплуатацию. Побочным продуктом (сначала – рецессивной мутацией) всех этих процессов стал генезис капитализма. К середине XVII в. невиданная социальная драма 1453-1648 гг., которую до сих пор сводят лишь к генезису капитализма, великая социальная революция окончилась. Её финальными аккордами стали Тридцатилетняя война, английская революция (трагедия) и Фронда во Франции (фарс).
Очевидным результатом революции стало формирование «барочной монархии» (мифологизированной историками XIX в. как абсолютистской) исторического субъекта, который позднее создал капиталистическую систему. Менее очевидным, но с точки зрения общеисторической стратегии главным результатом стало сохранение в середине XVII в. у власти и «у привилегий» (пусть в обновлённой форме) большинства тех групп и даже семей, которые эту власть контролировали в середине XV в. Второй тур капиталистической истории (1648 – 1789/1848 гг.) заключался в демонтаже постфеодального (но ещё не капиталистического) Старого порядка частью аристократии, буржуазии и низов. Оба тура – весьма различные по содержанию и целям – в середине XIX в. были заярлычены как единый процесс прогрессивного перехода от феодализма к капитализму (в результате почивший в бозе на Западе в XV в. феодализм «продлился» до XVIII в.), как «буржуазные революции» (которых на самом деле нигде никогда как таковых не было).
Ещё одной важной подменой стало выведение новоевропейской республиканско-демократической традиции из Античности – Греции и Рима, тогда как Средневековье было объявлено эпохой господства монархии и иерархии. На самом деле, как показывают исследования (Х. Даалдер, Б. Даунинг и др.) именно средневековый Запад, прежде всего, его города демонстрируют по сути такой уровень демократии, республиканизма и конституционализма, который был неизвестен в Античности. В чём же дело? Всё очень просто.
Античные полисы были главным образом олигархическими структурами (за демократией и монархией часто скрывалась всё та же олигархия). Не случайно, как показывают исследования (например, Р.Спринборг), западный средневековый город (в своём классическом варианте ставший на ноги в результате и в ходе коммунальной революции XI-XII вв. – ответ части общества на сеньориальную революцию IX-X вв.) вовсе не был наследником античного полиса. К последнему типологически намного ближе стоит мусульманский город. Средневековый город, воздух которого делал свободным, был по сути часто более демократичным, чем полис. Провозглашение именно последнего (и Античности) образцом демократии позволяло обосновать необходимость борьбы против реально существующей альтернативной форме организации средневекового общества – несеньориальной – как косной, недемократической.
Формирующимся постфеодальным олигархиям XVI-XVII вв. античный олигархический строй был ближе средневекового. В этом плане миф «Античность», созданный Возрождением и посредством него, во-первых, носил не столько культурный, сколько социально-политический характер; во-вторых, выполнял в социальной борьбе XV-XVII вв. ту функцию, которую с конца XVIII в. стал выполнять миф о прогрессе. Два эти мифа связаны друг с другом и выступают как последовательные шаги (стадии) в борьбе за создание нового неэгалитарного привилегированного общества и отсечение от общественного пирога значительных сегментов населения позднесредневекового социума, которым «моральная экономика» феодализма гарантировала определённые права, в том числе и право на выживание. Капитализм заменил моралэкономию политэкономией, прочертил прямую (и фальшивую) линию к Античности (ну прямо как идеологи советской перестройки – линию от неё к «оттепели», минуя брежневизм, из которого эта перестройка непосредственно выросла, и к НЭПу). Кстати, и петровские реформы, и НЭП, и перестройка объективно выполняли для соответствующих господствующих групп в России и СССР ту же роль, что капитализм в Западной Европе XVI-XVIII вв.: сохранение привилегий максимально большей части верхушки, отсечение от общественного пирога расширившейся середины общества и перераспределение части её «демократического богатства» путём превращения её в «богатство олигархическое», естественно, под лозунгами прогресса, который должен скрыть регресс положения огромных слоёв, и представить его как издержки прогресса, а не как его следствие и источник одновременно. Ту же функцию на современном Западе выполняет неолиберальная глобализация, но всё это совершенно отдельный разговор.

ХII

Подведём итоги. Прогресс – частная форма изменения, развития. В самом абстрактном плане суть этой формы – качественное (а не одноплоскостное, в заданных пределах) изменение, сопровождающееся увеличением информационно-энергетического потенциала агента прогресса, как следствие – усилением конкурентоспособности, захватом новых ареалов и дифференциацией на разнообразные формы. Прогресс всегда осуществляется за счёт и в ущерб кому-то как внутри системы, так и вне её и обусловлен необходимостью выживания в острокризисной ситуации. В этом плане следует говорить не о прогрессе, а о единстве прогресса и регресса, а ещё точнее – о трансгрессе.
Если от абстрактных рассуждений переходить к конкретно-историческому развитию, то здесь необходимость применения понятия трансгресс вместо прогресс ещё более очевидна. Переход от старой системы к новой, особенно в последние полтысячи лет (в западной истории: феодализм – капитализм; в русской истории: московское самодержавие – петербургское; петербургское самодержавие – коммунизм; коммунизм – посткоммунизм) осуществляется главным образом как операция сохранения привилегий господствующих групп, подразумевающая резкое ухудшение положения основной массы населения, усиление их эксплуатации и ужесточение социального контроля. Иногда такая попытка проваливается, происходит революция и к власти приходит новая господствующая группа, которая (социальные законы нельзя обмануть!) тут же наделяет себя ещё бóльшими привилегиями и выступает более жёстким социальным эксплуататором и контролёром, чем прежние хозяева, отсекая от прежнего общественного пирога не только старых господ, но и трудящихся (как могли бы сказать классики марксизма, революция выполняет программу реакции). Интерпретируется это (сразу или ретроспективно) как прогресс.
Специфика нынешнего этапа развития – глобального позднего капитализма – заключается в том, что идеологии (и понятие) прогресса не может более выполнять функцию идейного гаранта сохранения и увеличения привилегий. Селективный и исключающий характер прогресса глобализации очевиден – из под «прогресса» меньшинства всё сильнее торчат регрессивные «уши» регресса большинства. Неудивительно, что демонтаж капитализма начинается с демократических институтов (см. доклад, написанный в 1975 г. под руководством Хантингтона по заказу Трёхсторонней комиссии), геокультуры Просвещения (свобода без равенства), универсалистско-прогрессистских идеологий (торжество правого радикализма), европейских христианских демократических ценностей (мультикультурализм, атаки на христианскую церковь и т.д.) – со всего того, что ограничивает капитал и в этом ограничивающем с ним негативном единстве-симбиозе и конституирует капитализм как особую историческую систему. В такой ситуации реакционный прогрессизм может стать мощным оружием низов и среднего класса, над которыми, похоже, готовы сомкнутся волны истории, против верхов. А наиболее радикальной левой стратегией может стать консервативное противостояние правому радикализму и неоконсерватизму. Эпоха кончается, и в ситуации «вывихнутого века» – «the time is out of joint» возможны самые невероятные идейно-политические комбинации и конструкции – на то оно и историческое Зазеркалье. На носу – новый трансгресс, и нужно очень хорошо следить за игрой властных напёрсточников во всём мире – «кто предупреждён, тот вооружён».

Фурсов Андрей Ильич (р.1951 г., окончил ИСАА при МГУ, к.и.н.), директор Института русских исследований МосГУ; зав. отделом Азии и Африки ИНИОН РАН; доцент МГУ. Автор более сотни статей и нескольких монографий: «Проблемы социальной истории крестьянства Азии» (1986), «Развитие азиатских обществ XVII – начала ХХ в.: современные западные теории (1990), «Кратократия: социальная природа обществ советского типа» (1991), «Взлёт и падение перестройки» (1992), «Капитализм в рамках антиномии «Восток – Запад»: проблемы теории» (1995), «Колокола Истории» (1996), «Русская Система» (1996, в соавторстве), «Биг Чарли, или о Марксе и марксизме» (1998), «Излом коммунизма» (1999), «Ещё один очарованный странник…» (1999), «Saeculum vicesimum: In memoriam» (2000). ©

Космополис, М., 2003/2004. – № 4 (6). – С. 23-43
Tags: Андрей Фурсов
Subscribe

  • палата бизнес-класса

  • (no subject)

    Дорогие друзья! Недавно я был свидетелем работы открытого заседания Экспертного совета по игровому кино Министерства культуры РФ, на котором…

  • Mothman

    В 2002 г. вышел фильм со ссылкой «основан на действительных событиях» - «Предсказания Мосмена» с Ричардом Гиром и Лаурой Линней в главных ролях.…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments